ЦАРСКАЯ ОХОТА или РОГАТЫЕ ЧЕЛОВЕКИ
Национальный сервер современной поэзии (Россия), 18.01.2005
Шарж-поэма
“…Большое видится с большого расстояния…
или наш ответ - нечемберлену…”
В порту, откуда улетал,
В тревожную волнительную даль,
Меня пытался в спину фразой вдарить кто-то,
Убийственно вложив в нее мораль:
“- Вон тот, искатель приключений, одиссей,
Любитель солнца, - державе изменил.”
Ну, что сказать ему? Фразер иль форисей?
Да нет же! Он прав частично был.
Радикулит замучал там меня,
Сырою слякотной погодой,
Где нету ни палящего тепла,
И нету там хрустящего мороза.
Но, что касается измен - он явно был не прав,
Бедняга не узрел, как родина в пущах легла,
И всем живущим с нею вмиг рога взрастила.
А дело было так…
Есть заповедный в той державе край,
Ох, хороша ж там царская охота!
И пущей называю место то, оно хоть и не рай,
Но тьма зверья в кущах её водилось и болотах.
Царём кущей считался зубр там,
Хоть выживающий, но весь под стать стране той.
Водился в тех местах сохатый - но не лань,
И в многожёнстве вепри в чаще жили тоже.
А если “что-то” убыло, то “это” ж где-то прибыло…
И эту мудру истину в Полесье исполняя,
Там аисты трудилися без устали летая,
Детишек разносили, зверюшек пополняя.
Загадочною пуща та была,
Там развлекались, страны там делили.
В дремучем месте том, стояла и корчма,
На курьих ножках, и в ней - все зелье пили.
А пуща это - куща, чаща, темнотища!
Там дух захватит каждому. Вот жутко, вот страшища!
Случиться может всякое: и не найдешь следа.
Бывало здесь ведь иногда и с Киселевым, и с Бедой беда.
Младшой Кастро едва ушел.
Как вспомнишь - жуть, нехорошо.
И где пропал “Мон шер” - любимец тот народа.
Не в чащах, в дебрях власти той, империи-урода.
Трагичность пущих мест поэт заметил веско:
“…Мне понятна твоя, вековая печаль…”
И истинно трагично то ведь место,
Вы бросте взор свой в прошлое, чуть вдаль.
Зародыш партии случился в навождение,
Что минотавру маткой будет та.
Последний царь Российский здесь принял отречение,
Поляков несть числа здесь приняла земля.
Фашизм - здесь сеял кровь и горе, разрушения,
А бресткий мир? Познала в нем одно ты унижение…
Бывают разные у человеков увлечения:
Бывают с созиданием, бывают с разрушением.
Вот эти два начала, два течения,
В них жизни смысл, судьбы твоей влечение.
Что есть охота? Радость убивать и жертвой наслаждаться.
А жертвы что? Рушитель всем твердит, что могут размножаться.
Убить же можно все: и творчества порыв, трудягу муравья,
И трепетную лань, и хищницу акулу. Да нет проблем ведь и тебя...
Охота как и спорт: нужны рекорды, достижения.
В объемах и количестве стремятся в продвижении.
Охотник жаждет чтобы крупней, крупнее жертвы были...
Вот город, уж и не один, рушители убили.
Вот море мертвым кто-то сделал вмиг,
Осталось лишь убить планету - Землю .
И ранят отовсюду и ждут ее предсмертный крик,
И слышим мы ее уж жалобные стоны...
Нам все теплей и горячее все на ней,
Но, душим мы ее и не одним фреоном,
И рвем цивилизацией своей,
Мы душу в атмосфере ей озоном.
Представим мы, что солнце взгляд,
От нас на миг свой отвернуло.
И в млечности пути, мы потеряем след,
А вечность скажет: "- Ведь Земли той больше - нет..."
… А можно ль что-то странное, мудрёное убить?
Ну, скажем, чью-то душу, иль мысль остановить.
Убить ли дух газеты, парламент зашибить,
Страну ли укокошить, имперью развалить.
Отбить кому желания - не почки это ж всё же,
Пришить надежду с верой, набить свободе рожу,
Лишить мечты ребёнка, порвать с кем отношения…
( Здесь внутреннее что-то, и внешнее - сношение.)
“-Ну", - веско скептик скажет, что в реализм погружен,
“-Ведь раз не дышет ”что-то”, его и бить не нужно.
Материя субстанция реальна, осязаешь ведъ,
Её ты и потрогаешь, возьмёшь и вещъ ты маешь.
А дух ведь что? Без запаха, прозрачен он чего-то.
И кто ж там навыдумывал? Трудиться - и без пота?
Охота ж, - дело важное, людское развлечение.
И вы - без аллегориев, и этих, обобщениев".
Но жизнь без аллегориев, что царский стол без хрена.
Мы дальше вам расскажем все. Нам скепсис - до колена.
Охота так охота, так тому и быть.
Собрались в пущу как-то трое - империю убить.
А у ровень - то царский был, а им нельзя ж без свиты.
В которой наблюдатели, мыслители, пииты.
Загонщики, кормители, все в свите той не зря,
Конечно и законщики, в бумагах егеря.
Одни спецы материи, им - подавай охоту,
Другие ж - по незримому, те в духе ищут что-то,
Поить, кормить и ублажать, одни - для развлечения.
Другие могут все решать, их - в этом назначение.
Ведь говорят что иногда бывает на бумаге зверь,
Ты хочешь этому поверь, а хочешь - так не верь…
Еще ведь говорят, что ореол царю играет окружение,
Лиши его ты свиты той и - нету притяжения.
…А накануне той охоты в царском окружении,
Стоял проблемою вопрос держа всех в напряжении.
Убить ли? Гамлета вопрос витал там про империю,
Иль не убить, оставить жить, лишь пощипать ей перья?
Судьбы весы империи качались влево, вправо,
И гирей аргументов тех не вынесла держава.
И чревом зверь взрычал:“Борис, ведь ты не прав, прав…прав…прав…прав…прав…прав…”
Но глас народа умолял: “- Борис, ну защити ты нас,
Ведь это ж - минотавр!
А флаг его то - наша кровь,
Залил он ею континенты.
Десятки миллионов в пасть ему снесли,
Ведь это же не просто аргументы...
Серпом же вены лишь вскрывал,
И пил он кровушку людскую,
А молотом мозги вправлял,
И души плющил всем вчистую.
Личину надевая, рычал тот зверь:
“-Един ведь я с народом.”
Копытами топтал нам души, тварь,
Он был рожден - уродом.
И незаконно был рожден тем октябрем,
Зачат он также был в порочной связи,
От матки-партии и духов, именуемых отцом,
Свой первый шаг он сразу ж начал с грязи…
Борис, ты зверя силушку познал,
Когда впервые ты прозрел, рукою показав,
Сказал: “Ведь это человеко-зверь, ведь это ж - минотавр!”
За истину такую - пол-кисти он тебе порвал.
Коричнева чума мечтала зверем овладеть,
И логово его залить людскою кровью та пыталась.
Два чудища народом бились насмерть. И поверь,
У минотавра от чумы в зубах лишь косточка осталась.
Уральский богатырь!
Пуп матушки России, что тебя родил,
На горном переломе континента,
Он силушку народную и дух вложил,
Для главной схватки он тебя растил,
И нитку Ариадны в твои руки дал,
Чтоб в жизни - ориентир не потерял,
Судьба ведь то твоя! “
...Той тайною вечерией и после всех мучений,
Как только чаша у весов склонилася к решению,
"- Ну, будем бить!", изрек Борис и дал распоряжения:
"Охота завтра, в пущу все, готовьте снаряжение.
И братьям сообщить моим,
Что бьем мы минотавра.
Встречаться будем же в корчме,
И не мечтать о лаврах."
...А ночь - в мучениях провел Борис,
Кошмары то, а то сомненьями терзался,
Лишь задремал, как тут же зверь вцепился и повис,
Очнулся: “-Чур, империя! О сгинь, народа кровопийца!”
А утром братья кровные и с силушкой то сказочной,
Не витязи, не соколы, а властью обременные,
Богатыри в политике, а не в былинном эпосе,
Сошлися в пущу ту они, со зверем битвы главной.
Три брата руса кровные, что тройка иноходцев:
То левыми, то правыми ходят первопроходцы,
Не Муромец с Никитичем, Поповичем как в эпосе,
Но тоже вроде б сильные, о том вам скажет летопись.
Четвертый брат: он брат или не брат?
С восточной мудростью что в путь собрался,
И встретить братьев в пуще той он был бы рад,
Но до нее он почему-то так и не добрался…
Богатыри сошлися в пуще той, в корчме,
Глашатый объявил приметы той империи,
Патроны, ружья, патронтажи взяли все, и рано по заре,
Учуев власти сласть пошли они на зверя, в свою удачу веря.
А зверь? Историей был загнан в пущу тот.
И нужно ли в него стрелять из пушек?
Картечь ведь тоже вряд ли здесь пойдет,
Быть может мелка дробь, что катана на уток?
А минотавр, как видно, уже и сам сдыхал,
Прожил он долго, до века человека. И, вот :
Путчистами пучило, схватил его живот,
Еще свалилось на него и несварение чрева.
Склероз и боль с “Кручиной” в голове:
В чьи ж руки передать все злото партии, наследство?
Кто ж мое тело дальше понесет?
Найдут ли на погосте для меня достойно место?
Меченый Миша тоже нервы потрепал,
Запутав мысли, жизни ориентиры,
И перестроить организм все обещал,
Построить каждому квартиры и сортиры…
Открыть пошире рот пообещал,
Не для еды, вести лишь разговоры,
За что от братьев партии получал,
В свой адрес непечатные укоры.
Искал пути соединить как,
Два полюса, два “-изма”,
И, по-сему, зверюгу ту довел,
До грани критинизма.
Хотя зверь тот уже и сам сдыхал,
Дух выпустить ему же все же нужно - так братья порешили.
Вот первый выстрел. Зверя он поднял,
Стрелял то младший брат, известен шире он в ученом мире.
Вот средний брат - быть хочется ему,
За старшего по праву ли, желанию.
Вот точен был его дуплет в ту сатану,
И минотавр, как видно, был им ранен.
А вот и главный ствол на зверя наведен,
Ударил он его в упор картечью и дуплетом,
И - вышел зверя дух. Точнее, вышла вонь,
И сказ тут вышел весь. Как видишь - все тут вышло.
------------------------------------------------------------
...Империя под выстрелы легла,
Потом, поднялась, отряхнулась и замлела.
И в новом качестве с количеством пошла,
А мы - рогами дружно зазвенели...
А повесть я свою сказал ведь не о зле,
О "родинке", что для меня шагренью сжалася до "Б"
И Белорусией сейчас зовется,
( Хоть и рожден был вовсе я не в "Б".)
И о рогах, что выросли на мне, тебе,
И, как ты видишь, на "моралисте" - тоже...
Имперьи ж той, последнее пристанище погостное,
Назвали как-то странно - "ЭСЭНГЭ", в народе - "ГЭ".
... Скажи мне, мудр человек, бывает аморальною мораль?
Иль экономной экономика? Державы той словесная буравь.
Иль круглый круг? А ежели квадратен вдруг?
Так что же он тогда: квадрат то или круг?...
Опубликовано на сайте Stihi.ru в апреле 2002 г.
Автор не указан.